“Угнетай нас, Батя!”. История одной династии бизнесменов

Томаш вообще-то начал пропадать в отцовской мастерской с 6 лет, там он, подражая взрослым, делал из обрезков кожи малюсенькую обувь, которая, как ни странно, даже продавалась — нет, не для кукол (такие куклы в конце XIX века еще не были в ходу), а — как сувениры. То есть, когда, в 12 лет, Томаш официально стал подмастерьем своего отца, то отцу и учить его уже было особо нечему — ему уже можно было доверить любую взрослую работу.

Кстати, преуспел Томаш не только в изготовлении обуви, все отмечали его как сметливого продавца, и, казалось бы, вот она, проторенная дорожка — отцовская мастерская, плюс опыт и репутация многих поколений Батя, плюс мастерство в руках, да еще и талант продавца — примерно ясно, кем вырастет этот мальчуган и как сложится его жизнь.

Жизнь, однако, ужасна и интересна тем, что канонам не следует, и два года спустя (Томашу уже 14) заносит его в соседний городок рабочим на фирму Fäber — довольно большое предприятие. Потом-то будут писать о том, что Томашу было важно понять, как устроено промышленное производство обуви, но на самом деле главным мотивом для него было уйти из дома — мать его к тому времени умерла, отец женился во второй раз, и отношения с мачехой, а из-за них — и отношения с отцом стали невыносимыми.Но оказавшись на большом заводе, Томаш был настолько захвачен тем, как там организовано производство, и настолько глубоко погрузился в работу и понимание процессов, что его... уволили. Видимо, владельцы завода учуяли в этом мальчишке то, чего не хотел видеть его отец — его самостоятельность и ответственность, и посчитали, что он — готовый предприниматель. А раз готовый предприниматель, то — им, Фёберам, конкурент, а значит — нечего тут разнюхивать профессиональные тайны!

Домой Томаш, однако, не вернулся — он уехал к сестре в Вену, где состоялась его первая в жизни попытка открыть свое дело. Увы, всё оказалось не так уж просто: своих мастеров в столице империи хватало, мальчик просто не успел собрать клиентуру прежде, чем израсходовал свой скудный капитал, а когда это случилось, то Томаш испытал настоящее унижение: за ним приехал отец и отвез его домой.

Однако, работать в мастерской отца Томаш не стал, он устроился в магазин, где полтора года оттачивал навыки продавца. Работа оказалась мудренее и интереснее, чем он себе представлял, а любая работа, да если еще её любишь и понимаешь — затягивает.

И снова замаячила перед Томашем проторенная дорожка — осваиваешь навыки продавца и приказчика, открываешь свой магазинчик...

Но и на этот раз вышло так, что проторенные пути не для Томаша Бати: ему было 18, когда его старший брат, Антонин (его называли Антонин-младший, так как Антонин-старший — это отец), и его сестра, Анна, вместе с ним основали семейное дело — конечно, это была сапожная мастерская. Стартовым капиталом для этой троицы стали 800 крон — наследство, доставшееся им от покойной матери. Деньги немалые ($9500 по нынешним ценам), их хватило на аренду помещения в центре Злина и на пару швейных машин. Сапожные инструменты взяли у отца.

В те времена материалом для обуви были кожа и войлок — семья Батя сделала ставку на кожаную обувь.

Братья занимались буквально всем на свете, и работой в мастерской, и закупкой кожи, и обслуживанием техники, а сестра взяла на себя заботу о поддержании порядка и приготовлении обедов на всю, быстро растущую, артель. Томаш занимался и заказами, а так как парень он был ловкий, то с заказчиками больших проблем не было.

Томаш в ту пору не достиг еще возраста совершеннолетия, участие женщин в делах выглядело как-то не солидно, и компания была зарегистрирована на Антонина, получив название A. Baťa.

Амбиции и грандиозные планы захлестывали новоявленных бизнесменов, а вот капиталов новоявленной фабрике не хватало, материалы закупались в кредит. Казалось, этому предприятию суждена счастливая жизнь: заказов было немало, пришлось нанять 10 мастеров, а еще 40 человек делали заготовки для обуви на дому, что сильно снижало издержки. Но, увы, уже через год предприятие оказалось на грани банкротства — компании не хватало оборотных средств для погашения кредитов в срок, их векселя не принимали и фирма была близка к банкротству.

И — именно в это время Антонина призывают в армию, а Анна выходит замуж, и все проблемы сваливаются на плечи совсем юного Томаша.

Сам он будет вспоминать об этом периоде своей жизни как о жизни без сна — он упрекал себя в «подражании ленивым людям» и отныне занимался всем на свете сам: он встречал на станции, в 10 километрах от Злина, свой товар, сам приносил его в мастерскую, сам кроил, доставляя крой своим «надомникам», сам принимал и проверял готовые изделия, сам вел все расчеты — словом, он не принял неудачу, не позволил взять верх бессилию, и впервые проявил свой железный характер. Заметим, что сам он при этом отказывал в тот момент себе буквально во всем, ведя крайне аскетичный образ жизни.

Дело стало понемногу выправляться, и через год Томаш смог рассчитаться с долгами, Томашу даже показалось, что, наконец-то, он сможет вздохнуть и расправить плечи, но... обувную отрасль постигла другая беда: фирма Koditsch & Co, закупочный кооператив, объединявший огромное число обувщиков в Австро-Венгрии, пайщиками которой были почти все отраслевые предприятия (в том числе и Батя-старший) обанкротилась, сапожники — главные и массовые акционеры, до того получавшие пусть скромную, но устойчивую прибыль, остались без денег, но главная беда состояла в том, что цены на сырье сразу подскочили — в полтора, а то и в два раза.

И — Томаш выкрутился из этой ситуации гениально (вряд ли понимая тогда, насколько эта его идея была мощной): он придумал изменить фасон, придумав, по существу, новую обувь: дорогая кожа отныне использовалась только на подошву и укрепление мыска, а верх он делал из парусины. Это резко снизило себестоимость его «батёвок» (такое наименования обуви придумали в народе, а реклама, на скорую руку придуманная самим Томашем, говорила о «суконных ботинках с кожаной подошвой и элегантным носком из качественной кожи») — такие туфли стоили намного меньше кожаных, спрос на продукцию Батя быстро вырос в несколько раз, что заставило Томаша, который, казалось, и без того крутился как белка в колесе, изыскать какие-то дополнительные резервы времени и сил. Но, в итоге, как оказалось, дело-то пошло: год спустя фирма не только рассчиталась с долгами, но стала получать устойчивую прибыль, и к 1897-м, после трех лет мучений, огромного труда и постоянных проблем, с долгами, наконец, было покончено.

В том же году выясняется, что вернувшийся из армии Антонин болен туберкулезом, болезнь настолько его подкосила, что заниматься делами он больше не смог, главным её владельцем и управляющим становится Томаш. Ему уже 21 год, он совершеннолетний, и отныне возглавляет бизнес официально, а сама компания отныне именуется T&A Baťa.

Правда, проблемы сыпались на Томаша весьма стабильно: в богатом на события 1897-м он пережил «заговор» продавцов обуви, которые дружно отказались продавать его изделия, сославшись на непрезентабельный внешний вид — мол, нельзя портить витрину (на самом деле продавцы посчитали не слишком выгодным для себя продавать «дешевку»). Но для прошед 1f40 его уже через столько кризисов Томаша эта угроза — как семечки, он не медлит ни секунды и бросается договариваться с владельцами непрофильных заведений — его ботинки теперь продаются в аптеках, табачных ларьках, у бакалейщиков, зеленщиков — словом, где угодно. Важно, что люди знают, где эту обувь купить. «Заговор» специализированных магазинов тоже просуществовал недолго: во-первых, блокада была прорвана, во-вторых, спрос на «батёвки» был велик, а прибыль не всегда достигается ценой, оборотом она достигается тоже.

В том же 97-м в Злин, наконец, построена железнодорожная ветка — отныне не надо ездить (пешком Томаш уже не ходит — есть деньги на транспорт, да и объемы заказов такие, что на себе не унести) за материалами и отгрузкой товара в соседние Отроковицы, а железнодорожная связь с миром — решение главной логистической проблемы, отныне ничего уже не мешает избрать родной Злин центром своего производства — закладывается большой цех, таких размеров, которых Злин еще не видел: там одновременно работают 40 мастеров-обувщиков и 20 швей, но еще через три года производство вырастает настолько, что приходится строить новый завод, оснащенный, по последнему слову техники, немецкими станками с паровым приводом — работников уже 120, а фирма T&A Baťa входит в число крупнейших обувных компаний — нет, еще не всей Австро-Венгерской империи, а всего лишь Чехии. Зато растет такими темпами, что его конкурентам остается только завидовать Бате.

Жизнь кажется вполне налаженной, вроде опять рисуется правильная колея: есть и достаток, и покой, найдена правильная ниша, предприятие обеспечено заказами на годы вперед, есть понятный, поступательный и предсказуемый рост, можно расслабиться и, наконец, зажить спокойно, но, как мы уже понимаем, движение в колее и измерение жизни традиционными критериями успеха — вообще не про нашего героя. Более того, плавное течение жизни начинает его беспокоить — всё настолько хорошо и безоблачно, что ему чего-то не хватает.

В 1904-м он едет искать новинки за океан — вместе с несколькими своими инженерами и технологами он отправляется в индустриальную Мекку того времени, в США. Конечно, Батя ехал туда за техническими новинками, и нельзя сказать, что он был ими поражен — он, подписчик всех специализированных журналов, был весьма осведомлен о прогрессе в технологиях (заранее нацелился заказать три станка в Америке — в итоге привез в Злин четыре).

Больше всего его интересовал станок Яна Мацтелигера, который был изобретен этим сыном голландца и суринамки за два десятка лет по поездки Бати в Америку, вот только Матцелигер, «полукровка», в Америке человеком первого сорта не считался и его изобретение пробивало себе работу с трудом (свой патент ему пришлось уступить инвесторам за гроши, и умер он совсем молодым, в бедности), хотя он автоматизировал самую сложную часть работы — финальную сборку, крепление обуви к подошве.

В Европе обувь собирали по старинке — это была самая сложная часть работы, требующая особого мастерства и выполнявшаяся вручную, станок же Матцелигера за час справлялся с сотнями изделий. И если раньше для этой работы требовался выдающийся ремесленник, то теперь с ней мог справиться любой, умевший нажать кнопку запуска механизма.

Но гораздо больше технических чудес Батю поразило — нет, не поразило, а пожалуй, потрясло — то, как работали американцы — с такой жаждой работы он не сталкивался прежде никогда. И, с крайней неохотой, он признается — сначала самому себе, а позже и публично — что американцы куда как эффективнее чехов, и что в производительности труда — увы, есть большой разрыв не в пользу его предприятий.

Томаш вовсе не расист, он отлично понимает, что 1f40 нет никаких физиологических различий («у них столько же рук, ног и голов, сколько и у нас») и понимает, что дело в организации труда и мотивации работников.

Правда, еще больше он поражен тем, с какой страстью и изобретательность американцы ищут и придумывают себе заработок — больше всего его поражает 9-летний мальчик, который нашел себе заработок — он за небольшие деньги убивает в лобби его отеля надоедливых осенних мух.

Что до прочего, то его впечатляет то, как устроена логистика внутри предприятий — он обращает внимание на то, что весь технологический процесс выстроен в единую цепочку, которая грамотно растянута по просторам цехов, видит, насколько умно продумано зонирование станков и обращает внимание на то, что под это заранее проведены все коммуникации.

Если в Америку приехал человек, вдохновленный идеями промышленного производства, то уезжает фанатичный поклонник индустриализации.

Часто пишут, что из Америки Батя привез идею конвейера, которую он «подсмотрел» на предприятиях Форда, из-за этой легенды его потом будут называть «чешским Фордом» и «обувным Фордом», на самом же деле в 1904-м до конвейера Форда оставалось еще семь лет, но сам конвейер в Америке уже существовал — эта идея была реализована Рэнсомом Олдсом, таким методом выпускали его Олдсмобиль.

Сам Олдс, по его словам, «поймал» эту идею на чикагских скотобойнях, где разделывание туши животного, двигающейся по подвешенному к потолку рельсу, было сведено к принципу «один рабочий — один удар»: такая технология повысили производительность труда в несколько сотен раз в сравнении с работой мясника и позволила сильно экономить на зарплатах — для работы на конвейере особой квалификации от рабочего не требовалось, можно было брать любого человека с улицы.

Форд попал на чикагские скотобойни позже Олдса, но его конвейер тоже был замыслен здесь.

Неизвестно, чем именно вдохновлялся Батя — заводом Олдса или чикагскими скотобойнями (сведений об этом нет), а может, как это бывает у людей талантливых, он просто почуял тренд, идею, которая витала в воздухе, понятно только, что, совершенно точно, не идеями Форда, но главное, что возвращался домой он уже с вполне конкретными планами.

У него в голове уже складывается план того самого великого предприятия, которое он построит, и новые идеи дистрибуции товаров.

Но прежде всего ему надо решить проблемы с мотивацией сотрудников, и — здесь у него тоже есть план.

Увы, в Злине к тому времени рабочие решают совсем другие проблемы — к моменту возвращения Бати из Америки на его предприятиях появляются первые профсоюзы, которые формулируют внятные экономические требования — это касается продолжительности рабочего дня, новых норм оплаты труда, страховых гарантий и прочего.

С профсоюзными лидерами Батя разговаривать не стал — уволил их самих и всех, кто только был заподозрен в симпатиях к профсоюзам.

В новой системе Томаша Бати, основанной на конвейеризации, квалификация была не так уж и важна — вместо уволенных наняли новых, которые мало что понимали в производстве обуви, но готовы были учиться, и временные проблемы, возникшие в связи с потерей опытных работников, относительно быстро были компенсированы. Бате было не до разборок с бастующими, у него были большие планы, которые он намерен был внедрить несмотря ни на что.

Первое новшество показалось странным и тогда, и уж тем более непонятно выглядит сейчас — вот только удивлены были работники Бати и наши современники по-разному, потому что речь шла об...обыкновенных часах.

В Злине, городке невеликом, рабочее время мерили тогда по взгляду вверх — о, вроде утро наступило, пора на работу, а когда темно — пора заканчивать.Обратите внимание, вроде бы ХХ век на д 1f40 оре, но отношение к времени, прямо скажем, средневековое.

Отныне с этим было покончено — было четко определено рабочее время, начало и окончание рабочего дня, и хотя эта новация далась не без труда (представьте себе, какую ломку мышления пришлось пережить рабочим!), да и без штрафов за опоздания не обошлось, новшество все-таки прижилось.

Кроме того, Батя пробовал внедрить и даже развить опыт менеджмента, который он привез из-за границы, да и своих идей у него хватало.

Одна из главных — это попытка вовлечь рабочих в управление процессом: по его логике, бригада сама должна была решать внутри себя, как ей справиться с поставленной задачей, кто и на каком участке будет занят, сколько времени они должны были бы потратить на решение поставленных задач — словом, сплошная демократия.

Внедрялись эти идеи не без проблем, но — дали, все-таки, результат, потому что с рабочего места лучше видны способы рационализации этого, довольно рутинного, труда.

Цеха были выведены, как сказали бы сейчас, в самостоятельные бизнес-юниты, они должны были проверять качество поставок или полуфабрикатов друг друга, договариваться о сроках сдачи и качестве получаемого.

Введена были и личная ответственность: с каждым мастером были заключены договора о его личной производительности, и если нормы не выполнялись, то работник платил большие штрафы.

Ну и, конечно, Батя приступил к реализации своей мечты о поточном производстве, он максимально «дробил» функции работников, стараясь донести каждый элемент изготовления обуви до отдельной операции, каждую операции он старался максимально механизировать. Он вообще прослыл фанатиком механизации — огромный плакат на его заводе гласил: "Физический труд — для машин, умственный — для людей«.

Кстати, плакаты он обожал и всю жизнь каждое свободное пространство он завешивал мудрыми мыслями вроде «В сутках 86400 секунд!», нравоучениями типа «Труд — это моральная необходимость» или даже философским «Не бойся людей — бойся себя!» (чего бы это, в контексте работы на конвейере, не значило бы).

Ставка по-прежнему была сделана на «батёвки» — Батя понимал, что раз такая обувь на пике популярности в родной ему Австро-Венгрии, то и за границей спрос будет огромным, и в 10-х г.г. начинается экспансия за рубеж — магазины Батя появляются сначала в Германии, на Балканах, в Голландии и Швейцарии — Батя был прав, продажи идут прекрасно, кстати, покупателей привлекают еще и чисткой и ремонтом обуви (дилемма — ремонтировать только обувь своего производства или брать и «чужую» тоже — решилась, понятно, в пользу «ремонтировать всё» — любовь к покупателю всю жизнь была краеугольным камнем в концепции Бати), продаже аксессуаров вроде вошедшего в обиход гуталина и щеток, и даже, представьте себе, педикюром.

Для расширения ассортимента (надо же предлагать что-то, кроме «батёвок»!) Батя возвращается к производству обуви из кожи, и эта продукция тоже находит своих покупателей — на доверии к марке можно многое предложить.

А кроме того покупателей поражают еще одной привезенной Батей из-за океана новинкой — ценниками с девяткой на конце, то есть обувь продается не за 10 крон, а — за 9.99.Эти «ценники с девятками» стали настолько ярким признаком обуви Батя, что Томаша иногда даже называют автором этой идеи. Что, конечно же, не так — идея все-таки была рождена в Америке и появилась задолго до рождения пана Томаша, но вот более яркого её реализатора, наверное, и в Америке было не сыскать.

Предприятие Батя растет настолько быстро, что в небольшом Злине, банально, не хватает людей, чтобы заполнить рабочие места на обувной фабрике, приходится нанимать приезжих, вот т 1f40 олько с жилым фондом в городе проблема — его «ёмкость» не рассчитана на такую волну мигрантов. И Батя вкладывается в строительство жилья, строит казармы для рабочих, и отныне для каждого работника в Злине есть отдельная комната, а для семейных строит отдельные домики, которое, конечно, никуда не делись и по сей день и известны в городе как Baťovy domky.

Батя еще с первых своих шагов в бизнесе привык внимательно относиться к своим работникам, выслушивать их советы и вникать в их нужды, и хотя сейчас на него уже работают тысячи людей, он по-прежнему обедает вместе с ними в заводской столовой, любит поработать руками, не только в фабричном цеху, но и берется за любую работу вообще, например, с удовольствием осваивает труд дорожного рабочего, правда, времени у него для этого всё меньше и меньше.

Перед второй мировой Батя — уже не просто один из известных промышленников Австро-Венгрии, он — ведущий производитель обуви не только в империи, но, пожалуй, лидер на европейском рынке.

Вот только война — началась, а где война — там падение бытового спроса и мобилизация, и Батя, захватив побольше наличных, отправляется в столицу — наводить мосты с военным ведомством.

И — навёл, конечно, причем добился еще и освобождения своих рабочих от призыва в армию, что привлекло на его разросшееся предприятие тысячи людей со всех концов страны (чем Батя, заметим, беззастенчиво воспользовался, сократив жалование). В итоге — его предприятие выпускало миллионы пар кожаных армейских сапог с парусиновыми голенищами, обрезки кожи и парусины тоже шли в дело — быстро нищаещему гражданскому населению уже и батёвки, обувь эконом-класса, была не по зубам, поэтому выпускали что-то странное, где низ — это деревянные подошвы, а верх сляпан из того, что не пошло в дело для военных.

Через год после начал войны грянул еще и продовольственный кризис, который, однако, почти не коснулся Злина — Батя быстро наладил закупку продовольствия и открыл в центре своей промышленной империи магазины для рабочих.Вообще жизнь заставляла выкручиваться — дубильные вещества раньше закупались за границей, но теперь импорт исчез, и Батя строит лесопилку и свое химпроизводство при ней, а еще покупает каменоломню — война войной, но ему надо строить цеха и дома для рабочих.

Война заканчивается распадом Австро-Венгрии на множество государств, одно из новообразованных — Республика Чехословакия. Батя ранее не был заметен в патриотических движениях, но обретенной независимости радуется, вот только — рынок-то сильно сократился, склады переполнены продукцией, спроса на которую у обедневшего населения нет.

Курс чехословацкой кроны правительству удается неимоверными усилиями удерживать, но вот в соседней Германии — гиперинфляция, и немецкая обувь по бросовым ценам заполняет рынок новой республики.

Батя пробует выкручиваться — он, с одной стороны, вдвое снижает цены на свою обувь, с другой — умудряется договориться с рабочими о временном снижении их зарплат на 40%, частично компенсируя эти потери товарами, которые скопились на его собственных складах, вроде одежды или тушенки. Забегая вперед, скажем, что обещания насчет «временно» Батя выполнит и даже перевыполнит — зарплатам на его фабрике будет завидовать вся страна.

Но в тот момент никак нельзя сказать, что это нравится рабочим (у которых, однако, и выхода-то особого нет — или соглашайся, или пополняй армии безработных), Батя пробует погасить недовольство, соглашаясь, наконец, на профсоюз, но от участия его рабочих в общереспубликанской забастовке 1919-го это не спасает — почти год уходит на то, чтобы хоть как-то сгладить углы и вернуться к работе.

Однако в 1922-м году, наверное, самом сложном из  1f40 послевоенных, Батя вновь становится королем обуви — соревнование с его 50%-й скидкой не в состоянии выдержать никто. Спрос вернулся, а на фабрики Бати не просто вернулись заказы, нет — он заставляет теперь своих рабочих работать по 16 часов в день.

Кризис, в итоге, преодолён, и 20-е г.г. — лучшие, пиковые для компании T&A Baťa. Дело не только в больших финансовых оборотах, хотя тут всё замечательно — в это время начинается выход на мировые рынки. За границей Батя теперь уже открывает уже не магазины, а фабрики, пользуясь тем, что мало кто из зарубежных конкурентов пережил плохие времена с теми минимальными потерями, с которыми пережил их чешский магнат. Первый опыт, в 1922-м, в Германии, оказался очень хорош, хотя дело шло не быстро: не было практики управления компанией, которая не то что не под рукой, а — вообще в другой юрисдикции, прежние, по сути, патриархальные, методы управления (где капиталист Батя — всем отец, а рабочие — его дети) не годились, надо было прописывать регламенты работы и требовать их соблюдения. Но, коль в конце концов получилось, что дальше дело открытия новых фабрик было поставлено на поток: в 1929-м открывается фабрика в Швейцарии (которой суждено будет сыграть в бизнесе компании важную роль), годом позже — в Польше, а в 1931-м Батя выходит на рынок далекой Индии, начинается строительство предприятий в Великобритании, США, Нидерландах, Франции и Югославии, Бразилии — кстати, везде к производству «прилагался» и коттеджный поселок для рабочих — совсем как в Злине. Планов так много, что совершенно непонятно, как все это, в принципе, можно охватить не только вниманием, но даже и разумом — учитывая скромные возможности коммуникаций тех тех лет.

Наверное, лучше всего тут предоставить слово самому Томашу, процитировав фрагмент его выступления при открытии фабрики в Индии (забегая вперед, скажем, что это предприятие будет расти быстрее всех, через пять лет здесь будет трудиться уже 7500 человек!): «Мы не боимся будущего. Половина людей в мире ходит босиком. Только 5% людей в мире хорошо обуваются. На этом примере хорошо видно, как мало мы еще сделали, и какая колоссальная работа ждет впереди всех обувщиков этого мира!».

Кстати, известный анекдот про двух коммивояжеров, прихавших в Африку продавать обувь, из которых один после поездки объявил, что там рынка нет, потому что все ходят босиком, а второй сказал, что там — бесконечный рынок, потому что ни у кого нет обуви, родился из рассказа внука Томаша Бати, пересказавшего в конце XX века это семейное предание прессе — оказывается, пан Томаш изучал рынки, рассылая своих эмиссаров по всему миру. Он и в самом деле был большим оптимистом.

В начале 20-х Батя, который, де-факто, и так давно уже является хозяином Злина, становится им де-юре — он выигрывает выборы за пост мэра.

Злин при нем решительно меняется, даже приобретает новый архитектурный облик — теперь город выглядит как рай конструктивиста, его преобразованием заняты лучшие архитекторы и инженеры Чехословакии.

Город все больше напоминает промышленные гиганты Америки, кроме архитектуры Батя вкладывается в сеть шоссе по всей Моравии, массовую телефонизацию, строит училище для обувщиков, школы и больницы, словом, Злин выглядит процветающим даже тогда, когда мир накрывает великая депрессия — конечно, она сказывается и на предприятиях Бати, но запас прочности Бати велик, никаких разорений, кризис преодолевается теми же мерами, которые сработали после первой мировой — снижением цен на обувь и снижением зарплат рабочих вдвое — и даже вдвое урезанные зарплаты злинским мастерам остаются самыми высокими в Чехословакии.

В 20-е Батя всерьез увлекается идеями Генри Форда, некоторые элементы пробует перенести на свой бизнес, хотя у него есть и своя собственная концепц 1f40 я, которую он когда-то, в 1923, обнародовал: рабочие должны получать максимальную зарплату, покупатели должны платить максимальную цену, а прибыль владельца должна всегда оставаться умеренной.

Насчет прибыли владельца, кстати — да, так всё и будет при жизни самого Томаша, так это сохранится и при его наследниках.

Что касается максимальной цены для покупателя, то — отдадим должное смелости этого публичного заявления, так всю свою жизнь Батя не уставал говорить о клиентоориентированности как главной установке и смысле своей деятельности и — ничего не скажешь — всю свою жизнь полностью этим принципам соответствовал.А с зарплатой для рабочих у Бати было и в самом деле сильно лучше, чем у любого другого: его рабочий получал примерно 2 тысячи крон в месяц, это вчетверо больше средней зарплаты в стране, кроме того, рабочий мог купить коттедж — за 40 тысяч, в рассрочку.

Еще в 20-е г.г. в Злине введена 40-часовая рабочая неделя — кажется, это одно из самых первых предприятий в мире, реально воплотивших идею чешского просветителя и педагога XVII века Яна Амоса Коменского о восьмичасовом рабочем дне (Батя с гордостью вспоминает своего великого земляка в своих выступлениях).

Батя к тому времени был всерьез погружен в строительные дела — после мучений с подрядчиками он организовал свою собственную компанию, которая занималась всеми проектами, и промышленными, и жилыми. Но еще — его интересовала авиация и кино, причем дело зашло дальше простого интереса.

Идея с киностудией пришла ему в голову тогда, когда он оценил рекламные возможности этого нового жанра — снимать рекламу в Праге Бате показалось дорого, а интерес делать рекламные ролики и учебные фильмы у него был — и он перенес их производство в Злин. Правда, полноценная киностудия (известная сейчас как Kudlov) откроется в Злине уже после его смерти, силами его брата Яна Антонина (который, кстати, настолько войдет в тему, что в 1946-м даст путевку в жизнь кинофестивалю в Карловых Варах).

Другой его страстью стали самолеты. У него был личный авиапарк из четырех Юнкерсов и Локхидов, которые он использовал для личных поездок или для переброски с фабрики на фабрику, в разных странах, команд специалистов. Незадолго до своей гибели он объявил о планах строительства авиационного завода в Злине — опять же, эти планы будут реализованы его младшим братом.

Для самого Томаша Бати именно любовь и безграничное доверие к авиации станет причиной его смерти — 12 июля 1932 года Батя отправился в свой последний полет. Он должен был вылететь в Базель, но туман никак не способствовал полету. Летчик, Броушек, один из самых известных пилотов в истории (незадолго до этого освоивший авиамаршрут до Индии) перед вылетом услышал перебои в работе двигателя и почти час его чинил, туман за это время не рассеялся и Броушек настаивал на том, что полет надо отложить, но вспыльчивый Батя заявил, что тогда он полетит сам. Броушек, который сам готовил Батю к получению летного удостоверения и характер Бати знал, понимал, что это не просто угроза, сел за штурвал.

"Юнкерс" тут же скрылся из виду в тумане, через несколько секунд провожающие услышали, что двигатель стал «чихать», а спустя небольшое время раздался страшный грохот: самолет врезался в фабричную трубу.

Пилот скончался на месте, Батю доставили в местную больницу, но в себя он так и не пришел.

Незадолго до того семейная компания T&A Baťa была преобразована в акционерное общество Baťa a.s., одним из крупнейших акционеров был Ян Антонин Батя — сводный брат Томаша, сын той самой мачехи, с которой так не заладились у Томаша отношения с самого момента её появления в семье.

Дело давнее, и братья, не смотря на огромную разницу в возрасте (22 года) отлично ладили д 1f40 уг с другом, более того, именно Ян занимался, в основном, инновациями и развитием международного бизнеса.

Кроме этого, у Томаша был сын, Томаш Ян, или Томаш-младший — именно к нему в Базель там спешил отец в день своей гибели, чтобы вместе отметить его восемнадцатилетие.

Новым СЕО компании стал Ян, Томаш удовлетворился огромной денежной компенсацией, но жизнь его, тем не менее, будет связана с родной компанией навсегда — закончив учебу, он станет одним из руководителей концерна.

В тот момент в компании работало почти 17 тысяч человек, а в её состав входило почти 1700 предприятий по всему миру, к 1932-му компания производила 36 миллионов пар обуви в год, из которых треть шла на экспорт, кроме упомянутых уже производств в состав компании входила типография и отель, а сама компания, по сумме своих активов и обороту входила в десятку крупнейших концернов Европы, но, как выяснилось, было куда расти.

Ян оказался не просто толковым наследником дел брата, он оказался гениальным предпринимателем, которого позже назовут «королем обуви» ну и, конечно же, по моде тех лет (как и старшего брата) — еще одним "чешским Фордом«.Он весьма активно начнет экспансию в новые отрасли, причем буквально все его начинания будут не просто финансово удачные, а станут важнейшими в своих отраслях в свое время.

Конечно, он продолжит строительство, «Небоскреб Батя» (сейчас в этом здании находится мэрия), строительство которой завершено было в 1938-м, и по сей день, наверное, самое яркое здание в Злине.

Заводские корпуса фабрик — многоэтажные, и Ян придумывает лифт-офис, кабинет управляющего, который находится в огромном лифте — это позволяет ему ездить по всем этажам и наблюдать все процессы изготовления обуви лично.

Но кроме этого строится огромное количество зданий и сооружений, в том числе и 58-километровый канал, облегчивший компании выход на главные речные артерии континента. Строительство его обошлось в огромную сумму, которая, однако, довольно быстро окупилась за счет использования самого дешевого транспорта, но главная его задача была обеспечить поставки бурого угля в Злин, для промышленных и коммунальных нужд.

О киностудии и авиазаводе мы уже упоминали, добавим, что при авиазаводе, который и по сей день заметен в мире легкомоторной авиации, была открыта школа пилотов, где проходили обучение и военные летчики союзников Чехословакии, а тренировочные чешские самолеты, в том числе и произведенные в Злине, используются и в наше время.

Кроме этого, появляются заводы пневмотехники, вязальных машин, резинотехнических изделий (автомобильные шины покупают не только чехословацкие автогиганты Шкода и Татра, они отлично экспортируются), металлообрабатывающих станков, полусинтетического волокна, игрушек, велосипедов. Кроме производств, открыто несколько торговых сетей самой различной направленности, первый в Чехословакии таксопарк и собственный банк.

А еще здесь открыто самое крупное в стране турагентство, причем услугами его пользуется не только «чистая публика» из всех городов страны и даже соседних государств, но и рабочие Baťa a.s., что является предметом отдельной гордости Яна — а что, они зарабатывают столько, что могут себе такое позволить!

Но, конечно, на то Ян и «король обуви», чтобы развивать главное производство. К 1939-му в производстве обуви занято уже 67 тысяч человек в десятке стран, а продукция продается в 80 странах мира на всех континентах, а придуманный ими рекламный слоган «Ни шагу без Бати!» отлично звучит на всех языках.

Всё, к чему только прикасается ум и рука Яна, обращается если не в золото, то — в курицу, несущую золотые яйца.

Можно только гадать, каких размеров достигла бы компания под управлением Яна и какие высоты покорились бы ей еще, но начиная с 1939-го жизнь 600 кардинально меняется — нацистская Германия оккупирует Чехословакию.

На предприятиях появляется внешнее, немецкое, управление, сам Ян схвачен гестапо и отправлен в тюрьму. Видимость правосудия еще существует — гестапо не нашло ничего такого, что можно было бы ему вменить в качестве преступления, хотя его «отсидка» пришлась очень даже вовремя — как раз в этот период управление всеми предприятиями перешло под контроль немцев, посчитавших все принадлежавшие Бате заводы и фабрики (в том числе и обувное) за "оборонку«.

Ян — человек очень известный, в былые времена запросто входивший в кабинет президента страны Масарика и привыкший обсуждать все «непонятки» с ведущими политиками лично, ище c0 т встречи с оккупантами — надо, знаете ли, понимать перспективы, у него &mdas 1f40 h; планы, обязательства перед людьми и партнерами, он почему-то всё ещё рассчитывает, что сможет не допустить передачи активов в чужие руки, надеется найти компромисс — даже побывав в гестаповских застенках, он все еще не понимает, в какую мясорубку попал он сам, да и, пожалуй, весь мир.

Ему удается добиться встречи с Герингом — содержание их разговора неизвестно, известно только, что сразу после этой встречи Ян Батя спешно покидает страну.

Он оказывается в Америке, где вскоре его обвиняют в сговоре с нацистами (припоминая ему встречу с Герингом в том числе), мол, его предприятия работают на Третий Рейх. Позже выяснится, что нацисты использовали на бывших фабриках, принадлежавших Батя, труд заключенных из Аушвица, что, конечно, тоже не прославит имя Бати.

Судебным разбирательствам Батя предпочитает переезд в Бразилию, где скупил огромные участки земли, на которых возникли несколько промышленных городов в штатах Мату-Гросу-ду-Сул и Сан-Пауло (все эти города живы-здоровы и по сей день). Поговаривали даже о планах создания Батяленда, некой новой, альтернативной Чехословакии, во всяком случае, известно, что Батя активно переправлял в Бразилию своих земляков. Но, в итоге, война закончилась поражением фашизма, новая Чехословакия не понадобилась, зато активность Бати в Бразилии дала почву для нового витка подозрений в сговоре Бати с нацистами, так как после окончания второй мировой именно Бразилия стала одним из приютов для бывших адептов Гитлера.

Надежды Бати на возвращение в Злин не сбылись: в 1948-м власть захватила коммунистическая партия, которая тоже посчитала Батю изменником и коллаборантом, это дало основания для национализации всего принадлежавшего Бате имущества, да и сам город Злин был переименован в Готвальдов, в честь основателя местной компартии (Клемент Готвальд родился недалеко от Злина, в маленьком моравском местечке Вишков, а знаменит стал во время стачки 1921-го года, которая попортила столько крови Томашу Бате — именно тогда коммунистическая партия Чехословакии и была создана).

После национализации семья Батя потеряла примерно две трети своего имущества, но, все-таки, у руля бизнеса находился незаурядный лидер — к 1965-му, когда Ян Антонин Батя умер, его империя производила больше 300 миллионов пар обуви в год, в шесть раз больше, чем все его заводы, доставшиеся от Томаша Бати в 1932-м.

Что же касается Томаша Бати-младшего, то он в 1939-м эмигрирует в Канаду, где в то время у Baťa a.s. есть уже небольшое обувное предприятие. Томаш-младший его значительно расширяет, умудряется не терять контакта со своим всеми проклятым дядей.

Когда начинается война, Томаш откликается на призыв новой родины — он надевает военную форму и даже формирует, экипирует и вооружает роту из своих земляков, среди которых хватает людей, имевших счеты к Гитлеру. К концу войны Томаш даже выбился в ротные командиры. Словом, его никто не в состоянии обвинить в коллаборационизме. Что помогает ему, уже после смерти дяди, обелить имя семьи: будет проведено большое расследование, в ходе которого выяснится участие Яна Бати в финансировании чешского движения Сопротивления, правительства в изгнании и его личного участия в эвакуации из оккупированной страны еврейских семей.

После смерти Яна Томаш-младший предпринимает массу усилий по консолидации активов семьи, что ему частично удается — выясняется, что от апельсинки не родятся осинки, он ничуть не менее талантлив, чем его отец и дядя, и компания переживает очередной взлет.

Правда, называется она теперь Bata Shoes, мягкое чешское «Батя» исчезает из обихода.

В 70-е объемы выпуска исчисляются уже в миллиардах пар обуви.

Что касается «родового гнезда» в городе с новым именем Готвальдов, то и бывшие заводы Батя получают новое имя — теперь и фабрика называется Svit, и ей продукция теперь известна как «Чебо» (от&nbs 11a7 p;сокращенного České boty), и в странах соцлагеря она пользуется бешеным успехом, чему, конечно, способствует сопутствующий социалистическому образу жизни дефицит.

До объемов, которые выпускал в 1932-м Томаш Батя, в условиях социалистического эксперимента, добраться так не удается, ежегодно выпускается 7-8 миллионов пар обуви, в 4-5 раз меньше, чем получалось у заклейменного как эксплуататора и паразита основателя завода.

Томаш Батя-младший, правда, тот самый человек, который доживет до падения режима компартии, и в 1990-м, 76 лет от роду, после «бархатной революции», он возвращается в родной город, которому только что вернули его настоящее имя, Злин.Реституция и возвращение предприятия семье основателя еще впереди, поезда Бати на родину — даже не разведка, имеющая отношение к бизнесу, это, скорее, ностальгическое путешествие, но вот как описывает его приезд в Злин чешский журналист: «Его встречало сто тысяч человек. Группа студентов кричит: «Угнетай нас, Батя!». Он обходит свои бывшие магазины. В одном из них видит какого-то покупателя, примеряющего туфли. «Клиенты — это моя жизнь, — говорит он — терпеть не могу, когда в моем магазине клиент должен сам завязывать шнурки». Батя наклоняется и завязывает шнурки покупателю".

С 1991-го фабрика в Злине становится филиалом Bata Shoes, центральный офис долгое время был расположен в Торонто, но уже в нашем веке переехал в Лозанну.Времена меняются, компания закрывает фабрики в развитых странах и переносит производство туда, где рабочие руки стоят дешево — завод в индийском Батанагаре (это промышленный городок рядом с Калькуттой), заложенный еще основателем компании, сегодня — крупнейшая обувная фабрика в Индии, кроме того, обувь под брендами (их сейчас более 20), принадлежащими Bata, выпускается в основном в странах Юго-Восточной Азии и в Бразилии.

Несколько лет назад книга рекордов Гиннеса внесла в свой реестр рекордсменов компанию Bata как крупнейшего производителя обуви в истории человечества, хотя времена, конечно, быстро меняются, но пока ни один бренд не претендует на эту строчку в списке человеческих достижений.