Государственное пиратство 3. В попытках поиска счастья

Правда, о пиратстве было известно задолго до того, как в обиход вошло это греческое слово, кажется, первым дошедшим до нас упоминание о них обнаружено в записях времен фараона Аменхотепа III (это XIV век до н.э.) — там говорится о необходимости установить защиту против морских разбойников в дельте Нила, где эти самые разбойники нападали на все проходящие мимо суда и беспощадно их разграбляли.

Начиная с тех времен проблема морских пиратов существовала примерно всегда — Гомер последними словами костерит финикийцев, обвиняя их в нападении на греческие поселения и захвате местных жителей в рабство (справедливости ради, греки ничуть не отставали от своих конкурентов по освоению Средиземноморья, Геродот даже оставил нам имя первого известного нам пирата — Диомид из Ионии, который обосновался на Сицилии и грабил все суда, проходящие мимо острова).

Сенат Рима принимает в 103 г. до н.э. «Закон о преследовании пиратов», в котором они объявляются, ни много ни мало а — «врагами человечества», а занятие пиратством наказывается распятием на кресте.

Суровый закон, однако, мало кого испугал, во всяком случае, в 75 г. до н.э. в плен к киликийским пиратам попадает молодой Гай Юлий Цезарь, которому приходится платить большой выкуп за себя и своих спутников. Выбравшись из плена, он собирает небольшой флот и атакует пиратов, одерживает победу и сам, в свою очередь, захватывает в плен своих обидчиков. Пленных он доставляет в Пергам и требует казнить их, как повелевает закон, но наместник, у которого есть свои политические резоны, отказывается это сделать. Тогда Цезарь казнит их сам, правда, как умилительно нам сообщают историки, проявляет великую милость — пиратам перед распятием перерезают горло.

Эта разлетевшаяся по всему античному миру история мало кого напугала, во всяком случае, через несколько лет после этого, в 67 году до н.э., сенат поручает Гнею Помпею «окончательное решение вопроса» с пиратами. Помпей делит всю акваторию Средиземноморья на участки, в его подчинении 500 кораблей и 120 тысяч легионеров, он добивается огромных успехов, уничтожая пиратские корабли, сжигая их поселения и крепости и убивая самих морских разбойников. Взятых в плен он, однако, не казнит, а вербует в свой флот.

Победа огромная, списки захваченных судов и уничтоженных укреплений идут на сотни, убитых и захваченных пиратов считают десятками тысяч, Рим приветствует триумфатора, а пиратство — конечно же, никуда не делось, уже через три года ситуация на морях стала столь грустной, что сенат снаряжает новую, пусть и не столь мощную, экспедицию для борьбы с налетчиками, в которой только что пойманные и помилованные пираты, принятые на службу Римом, сражаются с новой юной порослью.

В задачу этой статьи вовсе не входит детальное описание всей мировой истории пиратства, которая переживала иногда дикие взрывы (например, нашествие викингов поставило под угрозу мореплавание вообще — мало находилось отчаянных голов, рискнувших выйти в море — шансы не расстаться с грузом, кораблем, свободой, а то и жизнью, были ничтожно малы) или, по крайней мере, ставшие постоянным фактором страха, как берберийские пираты в Средиземном море, когда чуть ли не всякий рейс грозил обернуться морским сражением, были примерно всегда, но так как тема этой статьи — так называемый «золотой век» пиратства, то — просто будем иметь ввиду, что навыки морского разбоя имеют давнюю историю, а искусство внезапного налета, жестокого ограбления и умение раствориться в море и надежно спрятать добычу шлифовалось не веками даже, а — тысячелетиями.

Причин пиратству было множество, и «попытка поиска счастья», ограбления как способ разбогатеть, всегда манил множество отчаянных и отчаявшихся. Кроме того, власть правителей на море была куда как слабее их власти на суши — морские пути чудны, ветра и волны придают им всякий раз необычные траектории, это на суше можно по всем дорогам расставить стражу а рынки оградить крепостной стеной, на море такое невозможно, риски ниже, тогда как стоимость добычи — наверняка выше, все-таки тоннаж даже небольшой галеры многократно превосходил, и по объему, и по ценности (в корабельных трюмах часто можно было встретить «заморские диковинки») целые сухопутные обозы. Добавим к этому, что торговля, с самых первых своих шагов, зачастую сводилась к простой дилемме: оказавшись в чужих краях, брали силой всё, что только могли забрать, но если силы были равны, то — в дело вступал торговый обмен. Именно такие «купцы-разбойники» много веков определяли облик торговли вообще, и морской торговли — особенно, так как море позволяло быстро «утечь» с добычей, преследование разбойников по бескрайней водной глади было более чем сомнительным предприятием.

В некоторых регионах сама природа помогала пиратам, предоставляя им надежные укрытия в виде заливов и неприметных бухт, где можно было и укрыться самим, и укрыть свою добычу, и там, где береговая линия сильно изрезана, богата островами и незаметными гаванями — там пиратам всегда есть где разгуляться, а самые яркие из таких мест — Средиземноморье и акватория Карибского моря (то есть те замечательные места, которые, по причине природных красот, облюбованы нынче яхтсменами).

Помимо разбоя, пираты оказались отличными контрабандистами, и как только где-то, в любой точке планеты, власти придумывали торговые запреты, там тут же пышным цветом расцветала и контрабанда.

Некогда китайский император ввел строгий запрет на торговлю с Японией, вот только свято место пусто-то не бывает — почти на 20 веков торговый обмен в Восточных полностью был подконтролен пиратам.

Кстати, позже была запрещена и торговля с испанцами, но обмену при этом не мешало практически ничего: прибытия испанского галеона с серебром из Мексики и Перу в Маниле ожидали сотни китайских джонок, свозивших туда свой товар на обмен — фарфор, шелк и чай, так что, фактически, ничего не мешало запретной торговле, которая была делом рискованным, но, учитывая магическую привлекательность (а значит, и максимально высокую стоимость) «запрещенки», а также отсутствие налогов, делало риски оправданными.

В начале XVIII века Англия ввела строжайшие запреты на ввоз ситца, на что тут же блестяще ответили контрабандисты: на пике запретов англичан обеспечивали желанным ситцем примерно 40 тысяч человек (оцените уровень занятости и вовлеченности!), преимущественно — французы и голландцы, но даже английские аристократы смотрели за эти забавы сквозь пальцы — в высшем свете было принято считать, что это «неплохое занятие для молодежи, прекрасно разгоняющее кровь».

Но особенно способствовало развитию разбоя на морях потворствование государств — за давностью лет доподлинно неизвестно, насколько древней была традиция, когда правитель нанимал бандитов для захвата проходивших мимо кораблей, но подобные сделки существовали еще в античные времена, а уж в средние века и вовсе стало нормой. С IX века появилось слово «капер» — так называли специальные корабельные команды, задачей которых было «нападение на пиратов и иных врагов государства». Причем понятие «врага» трактовалось весьма расплывчато, обычно капитан каперского судна определялся с этим на месте.

За всеми играми властей с каперами видится простая задача — по сути, это была попытка обложить разбойный промысел налогом, заставить лихих людей делиться добычей с сильными мира сего.

В 1288-м документально зафиксирована попытка регламентации каперства — арагонской король Альфонс III выдавал на каперство лицензии и брал у каперов залог — если каперы как-то нарушали лицензионное соглашение (нападали на сограждан или на корабли союзные держав), то залог не возвращался. При этом сам морской разбой как промысел, под крылом (или крышей, кому как нравится) «помазанника божьего» выглядел, вроде бы, вполне законным ремеслом.

В последствии найм каперов государями, особенно во время войн, стал обыденностью, даже для далеких от морей государств — например, во времена Ливонской войны русский царь Иван IV, нанял датского подданного, немца из Дитмаршена, Карстена Роде, для нападения на корабли противников. Условия сделки было заманчивыми настолько, что этот купец, до того мирно торговавший с Любеком, пустился во все тяжкие. Царь оплачивал покупку и вооружение разбойничьего корабля, а Роде каждый третий корабль из захваченных должен был приводить в Нарву. Правда, этот союз продержался меньше года — датчане захватили Роде и бросили его в крепость, после чего о нем уже ничего не было известно, но захватить и разграбить 22 корабля он, тем не менее, успел.

Покровительство мощных государств создавало отличную питательную среду для пиратского промысла, не будет большой ошибкой сказать, что именно власть чаще всего толкала моряков и рыбаков на эту скользкую дорожку, не особо, правда, церемонясь с доверившимися им наемниками — как только нужда в бандитах пропадала, от них стремились избавиться любыми способами, не ограничивая себя в средствах, даже более того, с пиратами расправлялись с показательной жестокостью.

Для властей почти всех стран мира каперство на первом этапе было жизненно важным шагом — открывшиеся океанские просторы быстро показали, что вода — бескрайняя, и практически не существует такого количества кораблей, которого хватило бы для контроля этих невообразимо бескрайних просторов, никаких денег никакой казны не хватит, чтобы построить государственный флот таких масштабов.

На море господствовали испанцы — их флот тогда превосходил, и количественно, и качественно, все объединенные флота остальных претендентов на хотя бы какой-то мизер от того, чем владела Испания — англичан, голландцев, французов. Которым, кстати, их разногласия между собой все равно не дали бы объединиться против главного соперника.

Но, раз денег в казне нет — неплохо было бы использовать природную человеческую энергетику масс, о которой много позже человечеству поведает Адам Смит (и Лев Гумилёв со своей пассионарной теорией этногенеза — от редакции) — и каперство приобретает новый смысл.

Каперские патенты в ходу во всех странах, которые пробуют хоть что-то урвать у испанцев. Условия-то для разбойников — царские, во-первых, нет проблем со сбытом награбленного (а значит, и с ликвидностью) — всё принимает на себя казна, во-вторых — самый мелкий из испанских кораблей, скорее всего, набит таким драгоценным товаром, что добыча превышает все риски, есть возможность быстро разбогатеть, в третьих — каперы-то не пираты, они, по сути, военные, на службе своих держав, то есть имеют все права на сохранение им жизни, выкуп их из плена (правда, честно говоря, плевать хотели испанцы на эти английские, французские или голландские бумажки, но известны и случаи, когда это спасало жизни разбойников).

И — началось: предприимчивые люди стали вкладываться в каперство, благо опыт организации морских экспедиций уже существовал. К тому времени любой житель Европы понимал, что морское путешествия, и без всяких пиратов — дело рискованное, вкладываться в один корабль — бессмысленно, велики риски потерять его, а вместе с ним и все деньги.

У голландцев более, чем у кого-то еще, в ходу был такой опыт, когда один человек владел, например, 3/7 одного корабля, 2/9 другого, 4/17 третьего и так далее — это позволяло раскладывать риски «по нескольким корзинам», купировать их — доходы от такого промыла были так велики, что даже один корабль, вернувшийся с добычей, окупал затраты.

Предприимчивые люди бросились строить и оснащать суда. Ставка делалась больше на скорость хода, чем на артиллерийское оснащение, потому что быстро выяснилось, что лучший из приемов — абордажная схватка, так как в артиллерийской дуэли победитель мог потерять и сам корабль, и груз в нем, и вовсе остаться без добычи.В абордажных схватках пираты, как правило, имели значительное преимущество — не только за счет приписываемой им свирепости или каких-то особых навыков, но и преимущество чисто количественное — торговые суда экономили на всем, в том числе и на экипаже, у них на борту было ровно столько людей, сколько нужно было, чтобы управиться с парусами, пираты же всегда, во все времена, могли позволить себе избыток личного состава — у них не было проблем с выплатой зарплаты, они нанимали команду, которой платили обещаниями — долей в будущей добыче (заметим, что обещания эти, как правило, жестко соблюдались — и о причинах такой честности мы еще поговорим).

Англичане более всех прочих относились к каперству как к бизнесу, в какой-то момент, кажется, сложно было найти в стране состоятельного человека, который не вложил бы в такого рода предприятие хотя бы несколько сотен фунтов, поговаривают, что даже сама королева Елизавета I финансировала каперские походы — не только своего любимца, Френсиса Дрейка, но и множество других.

Дрейк, конечно, стал легендой в мире пиратов, а еще — образцом для подражания. Повторить его феноменальный успех, вылившийся во второе в истории кругосветное плавание, мечтали многие, и многих его подвиги вдохновляли вступить на довольно сомнительную пиратскую дорожку, хотя, как мы знаем из примерно любого виде человеческой деятельности, в любом на свете бизнесе из сотен тысяч стартовавших успеха достигают единицы, большинство участников таких операций не получали ни денег, ни славы, рядовые участники разбойных нападений и вовсе быстро становились кормом для рыб, но «успешный успех» и даже не столько сам успех, сколько рассказы о нем, кружили даже самые трезвые головы.

Что касается самого Дрейка, то в море этот сын фермера впервые оказался в 12 лет, устроившись юнгой на торговый корабль. К 18-и (тогда человек в этом возрасте никому не казался юным) он был уже капитаном корабля, которым бывший владелец судна расплатился с ним за его работу. У него нашелся родственник, Хокинс, уже стяжавший славу опытного пирата и работорговца, и Дрейк обучался азам ремесла в составе его флотилии.

В первой половине XVI века Дрейк разбойничает уже как самостоятельная боевая единица, он фантастически удачлив, даже больше — он становится знаменитым после того, как захватывает испанской «серебряный конвой» — благо в те времена испанцы все еще беспечны, дерзких забияк, которые отваживаются атаковать их галеоны (это вам не на безоружных купцов да рыбаков нападать!), мало, а уж уцелевших после таких атак и вовсе почти ноль.

Говорят, именно после этой своей удач Дрейк становится любимцем королевы, и когда он задумывает свой следующий поход, то в деньгах для подготовки экспедиции ему нет отказа, наоборот, Дрейк уже вынужден отказываться от денег инвесторов — ему столько не нужно, и лишние кредиторы ни к чему.

В 1577-м году его эскадра из пяти кораблей выходит из Плимута. Впереди — множество подвигов, в том числе и открытие пролива между Южной Америкой и Огненной Землей, названное проливом Дрейка, кругосветное путешествие, открытие залива Сан-Франциско да и вообще — невероятное расширение знаний о планете, но в памяти остаются успешные налеты — в Панаме Дрейк высаживается на берег и подкарауливает огромный обоз, перевозящий золото и серебро. Спасаясь от преследования, он огибает американский континент и оказывается в Тихом океане, в котором испанцы чувствуют себя безмятежно, как в собственной ванной, и огромный галеон «Богоматерь непорочного зачатия» с тоннами золота и серебра даже не охраняется. Нападения никто не ждал, пираты торжествуют, а осторожный Дрейк разумно предполагает, что на обратном пути его будут ждать серьезные неприятности, и пускается в путь через Тихий а потом и Индийский океаны, и, обогнув Африку, возвращается в родную гавань. Его добыча — больше двух годовых ВВП Англии, прибыль на вложенный капитал инвесторов — это сумасшедшие 4700%, на борт его судна поднимается сама королева, которая тут же жалует Дрейка рыцарским титулом.

Можно сказать, что вся история каперства разделяется на две эпохи — до Дрейка и после него, потому что лучшей рекламы пиратского ремесла, чем рассказы о походах Дрейка, невозможно даже и придумать, отныне появляется огромный спрос на сорви-голов, а инвесторы отныне понимают, куда лучше всего вкладывать деньги.

Кстати, рекламная кампания, герой который стал Френсис Дрейк, приняла не национальный, а мировой масштаб, и круги расходились из порта Дюнкерк.

Если вдруг кто-то подумал, что испанцы стояли в стороне от каперства, то — увы, нет. Даже в этой богатейшей державе не хватало рук, чтобы хоть как-то сшивать огромные просторы, которые испанцы пытались контролировать.

При том, что богатства короля Испании казались какими несусветными — в какой-то момент больше 90% серебра в мировом обороте (то есть, по сути, отчеканенных во всех странах монет) имело мексиканское и перуанское происхождение, драгоценные металлы вывозились из колоний сотнями тонн, а кроме них в Испанию текли рекой пряности и диковинные растения. В итоге, поступлений было так много, что работать в стране стало просто некому — любому труду любой испанец предпочитал какой-то участок среброносной трубы, заработок там был такой, что ничего похожего нельзя было заработать никаким иным способом. Современник писал, что «в стране дорого всё, кроме денег» — и действительно, дешевле было купить что угодно, чем это самое «что угодно» произвести у себя. В итоге в этой стране, лучшем пастбище для овец, изделия из шерсти покупали в нидерландских провинциях, а все металлическое, включая оружие, при наличии собственных шахт и богатых руд — в Англии, корабельный лес было дешевле привезти из Скандинавии, чем срубить в Пиренейских горах, словом, случилось то, что историки потом полюбят называть «ресурсным проклятием» — довольно быстро выяснится, что Испания — колосс на глиняных ногах. При этом больше всего денег испанской короне давали не диковинки и драгоценные металлы из колоний, а — их нидерландские владения, которые развивались так быстро, что с конца XV века их называли «европейской мастерской» — оказывается, на готовом продукте зарабатывались деньги, многократно превосходящие доходы от сырьевых поставок.

Голландцы захотели свободы — испанцы были не в состоянии отказаться от своих самых ценных владений, в итоне вспыхнула война, продолжавшаяся около 80 лет и приведшая к появлению Республики Соединенных Провинций (современные Нидерланды). Вот для захвата судов этих богомерзких (среди которых еще и католиков-то не так уж много) и выдавались каперские патенты испанскими властями. Правда, голландцы в долгу не остались — у них появились свои каперы, гёзы, которые не только взяли на себя охрану побережья страны, но совершали очень успешные рейды в Вест-Индию.

Вскоре в игру включилась и Франция — каперам было велено нападать на все корабли под враждебными флагами, при этом французские пираты не раз атаковали принадлежащий тогда испанцам Дюнкерк.

Когда Дюнкерк был захвачен французами, то первым делом досталось пиратам, которые до того прекрасно себя чувствовали в этом европейском Порт-Рояле — их имущество конфисковали в пользу казны, многие наиболее одиозные фигуры были казнены или отправлены на каторгу, но — началась франко-голландская война, пираты были снова «призваны» на под знамена, на этот раз — французские, и занялись своим обычным промыслом.

Что уже говорить о северных морях, в которых воспитанные Ганзой, переживающей, на фоне развивающейся океанской торговли, кризис, моряки сплошь и рядом бросали торговые дела и бросались заниматься морским разбоем — вот только замкнутые акватории, вроде Балтики, не давали им размахнуться. Хотя вряд ли это служило утешением для тех, чьи товары были разграблены, судно уничтожено, а самих захваченных ждала горькая участь.

Средиземноморье тоже переживало кризис — некогда главная торговая дорога мировой торговли стагнировала, место, где совсем еще недавно делались главные капиталы, на торговле Востока с Западом, теряло трафик и вместе с тем свое значение. Пиратство стало чуть ли не единственным занятием, приносящим прибыль.Братья Арудж и Хайреддин Барбароссы (оба носили бороды, которые красили, по моде тех лет, хной — отсюда и прозвище) еще в XIV веке заложили фундамент пиратских государств, и берберийские пираты будут наводить ужас до XIX века, пока не вступят в конфликт с американскими торговцами — только после 1830-го их господству будет положен конец.

Главные капиталы берберийские пираты делали работорговле, вот только торговали они не черными рабами, а белыми, и занимались не только охотой за судами, но и нападением на прибрежные поселения европейцев-христиан.

Берберийское пиратство, по сути, было тем же каперством: капитаны судов (раисы) платили правителям стран на Варварском берегу (так европейцы называли тогда африканское побережье) за «крышу» — юридическое прикрытие и право укрытия в порту — до 30% от стоимости захваченного, существовал регламент распределения добычи между членами команды, нельзя было нападать на суда дружественных их «крыше» государств.

Словом, пиратство распространено было повсеместно и было делом, можно сказать, обыкновенным, люди, связанные с морем, к самой такой профессии относились, в определенной степени, «с пониманием», учитывая риски встречи с пиратами примерно так же, как учитывают риски штормов, но всё, о чем мы говорили в этой вводной, по сути, части, блекнет перед эпохой, которая войдет в историю как «Золотой век» пиратства — этот период и в самом деле растянется примерно на столетие, охватившее вторую половину XVII и первую половину XVIII веков.