Стартап получается легче всего там, где человек уже работает

Всё как и в XXI веке, когда бизнес старается автоматизировать различные активности и действия с помощью нейросетей.

Конечно, эти соревнования никуда не делись и по сей день, но в те времена переход от ручного труда к машинному был особо ярко заметен и не просто воспринимался неоднозначно, но и порождал социальные проблемы: веками оттачиваемая ремесленная квалификация, передаваемая из поколения в поколение, которая была предметом особой гордости, повсеместно сменялась умением нажать кнопку, чтобы запустить тот или иной механизм.

Изобретательскую гонку поощряли предприниматели, которые не просто вкладывались в стартапы, но и выискивали их, потому что механизация хотя бы одного звена в любой производственной цепочке сулила невиданные барыши. И уже совсем огромные деньги приносила технология, замыкающая эту цепочку.

Правда, Ян Эрнст Матцелигер не помышлял ни о цепочках, ни об инвестициях, да и вряд ли что-то понимал в правилах игры в большом мире, где он сам оказался, в определенном смысле, случайно: в 1873-м голландский корабль, на котором Матцелигер служил механиком, на какое-то время застрял под погрузкой в Филадельфии, и молодому суринамцу показалось, что он попал в какое-то новое и поразительное место, где стоит остановиться. Так Ян принимает ключевое решение в своей жизни — он увольняется с морской службы. И для этого мулата начинается поиск себя в совершенно непонятном ему мире.

Стартовые условия для выживания в чужой стране у него так себе: он интроверт, он не знает английского, он мулат, то есть для большинства жителей — чернокожий. Рабство к тому времени уже 10 лет как отменено, но черные все-таки люди второго сорта.

Матцелигер пробует прибиться к какой-то церковной общине, но даже для людей, которые полагают, что помогать людям, оказавшимся в трудной ситуации — дело богоугодное и ближайший путь в рай, этот нелюдимый и не понимающий языка черный кажется странным, отталкивающим персонажем.

Правда, Матцелигер — отличный механик, но незнание языка не дает возможности ему проявить это умение — довольно долго он живет на улице или в приютах, перебивается случайными заработками и постоянно учить английский, посчитав это главной своей проблемой. Заметим, что никаких языковых курсов или школ нет, язык приходится учить в общении, а любой контакт с посторонними причиняет этому интроверту настоящие мучения, но эти проблемы он уже умеет преодолевать, с самого своего рождения.

Отец Матцелигера, Эрнст Карел, голландский инженер, который в родном Суринаме управлял судоремонтным предприятием (и был уже третьим, после своего отца и деда, управляющим из этого рода, ведущего свое происхождение из Германии) Яну внимания уделял немного, но, будучи христианином, сына от связи с чернокожей рабыней признал, фамилию ему свою дал, а еще, что для нашей истории важно, устроил его, в 11-летнем возрасте, работать на свое предприятие, где мальчишка проявил незаурядные способности — техника ему нравилась, он буквально влюблялся в механизмы, с удовольствием осваивал относительно большой станочный парк судоремонтного предприятия, словом, позже выяснится, что свою путевку в жизнь, если подразумевать под жизнью профессию, отец ему успел дать.

Сам Ян жил с матерью, и испытал и все прелести рабского положения, и своего непонятного личного статуса — кажется, и общество рабов и общество белых господ были для него одинаково чуждыми и отторгали его, возможно, это сказалось на том, что он рос чрезвычайно замкнутым подростком и избегал любого общения, даже будучи взрослым он старался не общаться с окружающими без крайней на то необходимости.

Отец привил ему любовь к технике, мать привила ему набожность — где бы он не оказался, он искал поддержку в конгрегатской церкви и сам старался быть полезным прихожанином.

Рабство в Суринаме отменили в 1863-м, чуть ли не позже всех в Америке, в 64-м умирает Матцелигер-старший.

Когда Яну исполняется 19, то умирает и его мать. В родном Суринаме его ничего не держит, и он находит себе работу помощника механика на одном из судов, и вот два года спустя он — в Филадельфии. Где начинается его новая жизнь.

Ближайшие четыре года ему будет не до механики, зарабатывать себе на жизнь он будет самой черной работой, но за это время он сможет слегка растопить сердца настоятелей и прихожан местной конгрегационной церкви — для него самого жизнь вне общины была тяжким испытанием, жить вне сообщества было для него делом непонятным и даже непривычным. Церковь, как мы уже говорили, была весьма холодна к своему верному сыну, но важную роль в его судьбе сыграла -, благодаря очень обширным церковным связям, нашли-таки ему рабочее место — в городке Линн, в Массачусетсе.

Так, в 1877-м Ян начинает работать на швейной машинке Маккея на обувной фабрике Harney Brothers. О производстве обуви он к моменту начала нового витка в своей жизни знает очень мало, ну, разве что, как покупатель, знает, что обувь стоит баснословных денег. Хато, в годы работы разнорабочим, ему приходилось уже подрабатывать, имея дело с обувью. А теперь Ян узнает еще, что фабрика — настоящий кладезь очень хитрых устройств.

К тому моменту почти все процессы, связанные с изготовлением обуви, уже механизированы, кроме заключительной — финальной сборки, когда верх соединяют с подошвой. Работа эта — большое искусство, которым владеют немногие, делается полностью в ручную, так же, как это делали ремесленники, например, в IX или XIII веке. Процесс этот назывался «лакировка»: колодочник натягивал уже сшитый верх изделия на специальную колодку, вытягивал кожу на стельку и сшивал их, а потом скреплял нитью и гвоздями все это с подошвой.

Судя по всему, Матцелигер быстро понял, что именно эта часть работы — ахиллесова пята всей цепочки производства обуви. Все остальные процессы, от раскроя кожи и сшивания верха до вырубки подошв были к тому времени механизированы, и финальная стадия сдерживала, тормозила производство. И если придумать машину, которая заменит колодочника, то масштабы производства могут возрасти в несколько раз.

Устремления, конечно, прекрасные, но — был нюанс: полное отсутствие материалов и денег. А еще — его энтузиазм не разделяли сами колодочники, настоящая рабочая аристократия, замкнутая каста, не подпускавшая к себе чужаков, объединенная, к тому же, в весьма мощный профсоюз. Их профессия была дефицитна настолько, что они получали в несколько раз больше остальных рабочих, время от времени наращивая свои зарплаты угрозами забастовки, могли даже и вовсе не выходить на работу, отмечая какие-то праздники внутри своего клана — промышленникам приходилось проглатывать их своеволие. Они и чужаков-то к себе не подпускали, и Ян наблюдал за их работой украдкой, фиксируя их движения и приемы работы.

Ресурсы Матцелигера были скромны, но они все-таки были: церковная община предоставила ему место на нарах в приюте, при фабрике была вечерняя школа, в которой Ян оттачивал свой все еще далекий от совершенства английский и закрывал свои, не пробелы даже, а — дыры в образовании, а его начальство скоро оценило талант этого скромного паренька, который быстро завоевал расположение своим очевидным талантом — его быстро повысили, сначала до слесарем, а позже он и вовсе стал отвечать за все станки и механизмы на предприятии, стал получать чуточку больше денег, что было важно — надо было закупать детали для своего будущего детища. Хотя его первой тратой стала покупка чертежных инструментов.

Но главный его ресурс был — он сам, его страстное желание добиться успеха, ради которого он готов был тратить крохи свободного времени +и не спать ночами в поисках решения.

Заметим, что не один Матцелигер был столь прозорлив, и он вовсе не был единственным, кто нащупал это слабое звено в производстве — создать подобную машину пробовали многие, но ввиду того, что она должна была выполнять очень большое количество весьма сложных операций, которые и руками-то мало кто умел сделать, решение изобретателям никак не давалось.

Должность технического руководителя фабрики, однако, помогла Яну в наблюдениях за работой колодочников — он зарисовывал их по памяти и вскоре отлично понимал весь процесс в мельчайших деталях. Прототип колодочного станка, из сигарных коробок, проволоки, гвоздей и прочего хлама, он создал в 1880-м и это его изделие было встречено насмешками. Правда, нашелся человек, который предложил Матцелигеру за идею целых $50. Это были очень большие деньги, и Ян расценил это как признание того, что он на правильном пути.

Устояв перед искушением, он поменял свою жизнь — снял крохотную комнатку, где мог бы спокойно работать над своей машиной, вдали от досужих лишних глаз, и даже поменял работу, перейдя на фабрику Beal Brothers, которая располагала плавильной печью, кузницей и токарным станком — благо положение технического руководителя открывало ему доступ к этим необходимым производственным мощностям.

Два года спустя его работа была закончена. За его станок, собранный из металлолома, ему с ходу предложили уже $1500, но и это предложение он отклонил. Однако, деньги были необходимы, нужен был не собранный из хлама прототип, а настоящий станок из первоклассных материалов, так как шансов пройти заводские испытания у его первенца было немного. Вот тут Матцелигер, который, как мы помним, не отличался общительностью, попал в засаду уже из-за своего характера: находить общий язык с людьми всегда было для него делом сверхсложным. Наконец, набравшись духа, он обращается к своему единственному знакомому, который, во-первых, кажется ему самым расположенным к нему лично человеком и общение с которым травмирует его меньше, чем с любыми другими людьми, а во-вторых, он обладает довольно внушительным состоянием.

Увы, первая же попытка оканчивается для Матцелигера катастрофой: оказывается, его знакомый только что потерял целых 10 тысяч, вложившись в проект такого станка.

Непонятно, каким именно образом, но, потеряв на поиски денег почти год, Матцелигер находит-таки двух инвесторов, Делноу и Николса. Условия, прямо скажем, кабальные — теперь у машины Метцилигера три совладельца, в равных долях. Денег у них не особо много, но на изготовление работающего станка их хватает.

В 1883-м Ян подает патентную заявку, к которой приложены чертежи и детальное описание станка. Увы, сам станок сложен настолько, что патентное ведомство не может разобраться в том, что это и как это работает. Но — оцените сервис этой важнейшей службы: из Вашингтона в захолустный Линн выезжает специальная экспертная комиссия, чтобы оценить изобретение.

Застенчивость и нелюдимость Матцелигера — никак не козырь при демонстрации работы устройства, зато сам станок говорит за себя: эксперты полностью удовлетворены, и компаньоны — сам изобретатель и два его инвестора — становятся обладателями патента.

Правда, прошло целых два года, прежде чем дело дошло до заводских испытаний — колодочники, как могли, саботировали вторжение в их святую епархию — грозились уничтожить и сами машины и фабрики, проводили забастовки, словом, прошло довольно много времени, прежде чем владельцы Beal Brothers решились провести тест. Сказать, что устройство Матцелигера показало себя хорошо — ничего не сказать: его машина тогда способна была выпускать 150 пар обуви безукоризненного качества за 10-часовую смену, тогда как лучшие колодочники еле управлялись с 50-ю парами.

Слухи об испытаниях разлетелись не только по Линну, в ту пору бывшему чуть ли не обувной столицей Америки — довольно быстро об этом чудо-станке узнали все промышленники страны, и всем станок оказался нужен — и из-за своей производительности, и из-за того, что наконец-то появилась возможность избавиться от зависимости от колодочников.

Вот только денег на промышленный выпуск колодочного станка у компаньонов не было, и Делноу с Николсом бросаются искать новых инвесторов. Матцилигер по-своему счастлив, что ему не приходится в этом участвовать — он занят разработкой новой модели, которую вскоре завершит — она будет выпускать уже 700 пар обуви за смену.

А его компаньоны впускают в дело новых партнеров, сначала получают финансирование от машиностроительной компании Брауна, а позже солидную долю выкупает Сидни Уинслоу, которого прозывают «королем машиностроения Новой Англии».

Уинслоу, обладающий исключительным деловым чутьем и хваткой, отличный продавец и прекрасный предприниматель, выпуск станков Матцелигера поставлен им на поток, дела идут прекрасно, Ян бесконечно совершенствует изобретения, получая еще четыре патента, но — доля его из-за новых вливаний постоянно размывается, в итоге он получает скромные суммы, никак не соответствующие его вкладу в революцию в обувном деле.

Правда, заметим, что и вершины успеха он увидеть не успеет — он умирает очень рано, в 36 лет, подхватив легочную болезнь, стремительно переросшую в туберкулез.

Он одинок, и свою долю в патенте завещает конгрегаторам. При его жизни церковная община не была к нему особо расположена, видимо, из-за особенностей его характера, хотя Матцелигер был счастлив, что ему давали возможность преподавать в воскресной школе и учить детей живописи, но через много лет после его смерти эта церковь, которая, благодаря роялти от его детища, закроет ипотеку и даже разбогатеет, воздаст-таки должное, назвав его детище «величайшим изобретением в истории Новой Англии».

Что касается компании, мелким акционером которой был в какой-то момент Матцелигер, то Уинслоу смог поднять её на выдающиеся высоты: всего за десять лет она заработала $50 млн и контролировала больше 90% выпуска оборудования для производства обуви по всему свету.

Оспаривать несколько неоднозначное заявление конгрегаторов о «величайшем изобретении» мы не станем, но заметим, что в Америке всего за десять лет с моменты внедрения станков Матцелигера производство обуви выросло в 16 раз, открыв, в том числе, и небывалые экспортные возможности, а цена на пару ботинок за тот же период упала вчетверо (и продолжала снижаться), количество брака на этом последнем, финальном этапе сборки обуви, сократилось почти до нуля. Тут еще самое время погоревать о том, что бывшая рабочая аристократия, колодочники, потеряли свой заработок и свои рабочие места, так как работа на станке такого высокого мастерства, как ручной труд, не требовала и оплачивалась куда как скромнее, чем их эксклюзивное умение, но прогресс, увы, без такого потерь не обходится, и машина всегда «одолеет» человека, и в скорости, и в качестве работы.