Чудовище под маской красоты

Часть цикла «Тёмная романтика» на ЯПисатель.рф

я единственная заметила, что его тень движется не так, как должна.
Что его отражение в витринах на долю секунды запаздывает.
Что цветы в его саду цветут в октябре — багровые, тяжёлые, с запахом, от которого кружится голова.
Меня зовут Вера, мне тридцать два, и я реставратор. Восстанавливаю старинные маски — венецианские, японские, африканские ритуальные. Моя мастерская на втором этаже старого дома в центре, и именно туда он пришёл в первый раз — в четверг, ближе к вечеру, когда свет в окнах становился медовым.
— Мне нужна маска, — сказал он, и я почувствовала, как что-то внутри меня дрогнуло. Не от его красоты. От чего-то другого. От ощущения, что за этим совершенным лицом скрывается нечто, чему я не знаю названия.
— Какая именно?
— Та, что скроет всё.
Он улыбнулся. У него были безупречные зубы — слишком безупречные, слишком ровные, как нарисованные. Я отвела взгляд и почувствовала, что краснею. Не от смущения. От страха.
Но я взяла заказ.
***
Он приходил каждый вечер.
Сначала — под предлогом обсуждения маски. Потом — просто так. Садился в старое кресло у окна, наблюдал, как я работаю, и рассказывал истории. Его голос обволакивал мастерскую, как дым благовоний, — тягучий, тёплый, с едва уловимым акцентом, который я не могла определить.
Он говорил о Венеции восемнадцатого века так, будто бывал там. О парижских маскарадах — так, будто танцевал на них. О японских масках ноо — так, будто видел, как мастер вырезает их при свете масляной лампы.
— Вы много путешествовали, — сказала я однажды.
— Я много жил, — ответил он.
В тот вечер, когда он ушёл, я обнаружила, что кресло, в котором он сидел, было ледяным. Не прохладным — ледяным. Будто в нём час просидел не живой человек, а мраморная статуя.
Я списала это на сквозняк. Но ночью мне снились его глаза — золотые, немигающие, — и в них было что-то голодное.
***
Маска, которую он заказал, была странной.
Он не хотел венецианскую баутту или коломбину. Не хотел ничего классического. Он принёс рисунок — на старой, пожелтевшей бумаге, от которой пахло чем-то сладким и тлённым. Маска на рисунке была простой: белая, гладкая, без выражения. Но пропорции были неправильными. Лоб чуть выше человеческого. Скулы чуть острее. Подбородок чуть длиннее.
— Это не человеческое лицо, — сказала я.
— Нет, — согласился он спокойно. — Не человеческое.
Он стоял рядом со мной, глядя на рисунок, и я чувствовала его запах — тёмные розы и что-то горькое, как полынь. Его рука лежала на столе в сантиметре от моей, и воздух между нашими пальцами казался наэлектризованным.
— Зачем вам такая маска, Даниэль?
— Чтобы быть собой.
Он повернулся ко мне, и расстояние между нами сократилось до невозможного. Я видела каждую ресницу, каждый золотой проблеск в его радужке, и в этот момент мне показалось — только показалось, — что его зрачки вертикальные. Как у кошки. Как у змеи. Как у существа, которое смотрит на тебя из темноты и решает — играть или охотиться.
— Вы боитесь меня? — спросил он шёпотом.
— Да, — ответила я честно.
— Хорошо, — он отступил на шаг. — Значит, вы умнее остальных.
***
Я начала замечать вещи.
Соседка, которая флиртовала с ним на улице, на следующий день выглядела бледной и потерянной. Официантка из кафе напротив, которая смеялась его шуткам, через неделю уволилась — сказала, что ей снятся кошмары. Цветочница, которая носила ему букеты, перестала выходить из дома.
Никто не пострадал. Никто не мог объяснить, что случилось. Просто — что-то из них ушло. Искра, лёгкость, радость. Будто кто-то отпил из их жизни глоток и оставил привкус пустоты.
А Даниэль с каждым днём становился красивее.
Я видела это — не как восхищённая женщина, а как реставратор, привыкший замечать детали. Его кожа стала более гладкой. Черты — более точными. Движения — более текучими. Он менялся, совершенствовался, как маска, которую полируют день за днём.
И я понимала, что должна прекратить с ним видеться.
И не могла. Читать далее →

Подпишись. Пушкин бы подписался